ОАЭ и Ближний Восток

Метка: хомейни

  • Население за Хомейни

    Население за Хомейни

    На прессконференции был задан ряд вопросов Базаргану. Его спросили: ведет ли он переговоры с Бахтияром и армией? Базарган дал понять, что не собирается гово­рить на эту тему. Очень интересен и показателен ответ Базаргана на вопрос о том, как он представляет себе ис­ламский строй: «Это очень хорошее устройство общества, а объяснять это долго». Он посоветовал поискать и найти ответ в книгах, статьях и т. д.

    Таким образом, в новых условиях, когда в стране воз­никли два центра власти, стратегия Хомейна сводилась к следующему: используя поддержку громадной массы на­селения, содействие со стороны средних и низших служа­щих государственного аппарата, помощь громадной армии стачечников, которую он рассчитывал «удержать в рам­ках», и надеясь на поддержку или нейтралитет со стороны вооруженных сил, в чьих рядах наблюдались все большие колебания, лишить правительство власти. Хомейни явно рассчитывал мирным путем утвердить единовластие своего правительства и на этом завершить революцию. Но здесь он столкнулся с исключительными трудностями.

    Вопервых, возбуждение в стране, и особенно в Тегера­не, было столь сильным, ненависть к шахской власти и всем тем, кто ее представлял, столь яростной, что духовен­ство в те дни не могло удержать наиболее радикальные элементы, пользовавшиеся сочувствием масс, от прямого выступления против шахского аппарата подавления, от во­оруженного восстания. Духовенство не настолько контро­лировало революцию, чтобы иметь возможность притормо­зить ее всякий раз в нужный момент и с нужной силой; в течение долгих месяцев оно «раскачивало» движение и, таким образом, само внесло вклад в его неудержимое рево­люционное развитие. Вовторых, Бахтияр оказался неожи­данным и довольно прочным препятствием. Оба эти обстоя­тельства были тесно связаны друг с другом. В феврале ре­волюция достигла весьма большого размаха и накала в значительной мере потому, что Бахтияр и его правительст­во не хотели принимать условие Хомейни и уходить в от­ставку. Бахтияр не шел на уступки, в частности, именно потому, что революционное движение вступило в столь высокую стадию развития. Хотел он того или нет, объек­тивно Бахтияр выступал в качестве защитника гибнущего

    режима, интересов определенного класса людей, которые но своему социальнополитическому положению отнюдь не были демократами, интересов империалистов, производи­телей и торговцев оружием. Вольно или невольно Бахтияр отстаивал интересы шахской бюрократии, двора, верхних слоев армии, крупного иранского капитала, тесно связан­ного с двором шаха, полиции и охранки — негодяев и экс­плуататоров, грабивших ирапский народ, подавлявших его, шпионивших за ним и понуждавших его к тому же благодарить шаха и его шайку за «счастливую жизнь». Вся эта многочисленная банда, отдельные группы которой столь тесно переплетались друг с другом, помогали друг другу, не хотела так просто уйти, да и не могла. И Бахти­яр оказался защитником их интересов.

  • Речь аятоллы Хомейни на БехегатеЗахра

    Речь аятоллы Хомейни на БехегатеЗахра носила про­граммный характер. Он сказал: «Во имя Аллаха справед­ливого и милосердного! Ныне мы переживаем бедствия, бедствия великие, одержаны и победы, которые тем более велики». Аятолла выразил соболезнование семьям погиб­ших. Он говорил о потерях во многих семьях, о горькой участи женщин, утративших мужей, отцов и детей. «Когда я вижу когонибудь из тех, кто потерял своих детей, мои плечи ощущают невыносимую тяжесть» (напомпим, что в 1977 г. Хомейни потерял одного из своих сыновей, погиб­шего, как считали в Иране, от руки наемника). «Чего хо­тел наш народ? За что ему такая мука? Единственное, о чем говорит наш народ,— это то, что власть Пехлеви с того самого момента, когда она установилась, была проти­возаконной. Люди моего возраста знали и видели, что Уч­редительное собрание (1925 г.—Л. Р.) было созвано с по­мощью штыков, и народ никакого отношения к этому не имел. Учредительное собрание организовали силой шты­ков, а членов этого собрания силой заставили провозгла­сить власть Резашаха (отца Мохаммеда Реза.— Л. Р.). Значит, эта власть с самого начала была ложной и недей­ствительной и с самого начала принцип шахской власти был противозаконным, противоречащим нормам разума и направленным против прав человека».

    Эту мысль аятолла варьировал дальше в разных выра­жениях. Обращаясь к народу, Хомейни спрашивал: разве он выбирал депутатов меджлиса, разве это были выборы? «Большинство народа знает и признает, что те люди, кото

    рые сидят в сенате или меджлисе — нижней палате, на* значены силой и без ведома народа. Меджлис, которого на­род ие знает и на создание которого народ не давал согла­сия, является незаконным… Правительство, которое со­здано шахом, шахом незаконным, каким был и отец его, каким является и его меджлис,— такое правительство есть также правительство незаконное. Народ, который во времена Мохаммеда Резашаха говорил: «Мы не хотим этой власти и мы сами определяем свою судьбу», теперь го­ворит: «Мы этих депутатов, и этот меджлис, и это прави­тельство считаем незаконными». И разве ктолибо, назна­ченный незаконным меджлисом и незаконным шахом, яв­ляется законным?»

  • Хомейни в Иране

    Хомейни в Иране

    30 января правительство объявило об открытии аэро­портов страны. Это была еще одна победа. На следующий день газеты сообщили, что 1 февраля имам Хомейни при­бывает в Тегеран.

    Обстановка продолжала оставаться крайне напряжен­ной. 31 января бегство американцев из Ирана, начавшееся еще в декабре, приобрело панический характер; один за другим с военных аэродромов поднимались самолеты, до отказа забитые американцами и гражданами других запад­ных стран.

    Между тем в накаленной атмосфере Тегерана появи­лось и нечто новое. Город пересекали, двигаясь от казарм Лавпзан (на севере Тегерана), колонны танков и бронемашин. Над городом летали группы военных вертолетов. Крупная воинская часть прошла мимо университета. Когда из редакций газет по телефону премьерминистра спраши­вали, что означают перемещения войск, он отвечал, что это дело обычное. Тем не менее и политические деятели, и большие массы людей расценили все это как демонстрацию армии в поддержку Бахтияра.

    Военный переворот, казалось, вотвот произойдет. На­помним, что в это время обширный район на юге Тегерана пылал, и пожар все расширялся. По улицам двигались де­монстрации с антиправительственными лозунгами; шли траурные процессии, провожавшие все новых погибших; перекрестки, площади, выходы с боковых улиц на цен­тральные артерии перегораживали баррикады. В этих ус­ловиях на улицах Тегерана и появилась военная техника, а в небе — боевые вертолеты. Аятолла Талегани не случай­но счел нужным в этот день потребовать от высшего офи­церства предотвращения надвигавшегося военного перево­рота. «Братья, не обнажайте свой меч против народа»,— сказал он.

    Бахтияр 31 января обратился к пароду. Он па чал с фи­липпики против революций. Они, говорил премьерми­нистр, продолжаются долго, народ в конце концов устает, и в результате на шею ему садится диктатор. Бахтияр при­зывал уважать конституцию, иначе, утверждал он, «стра­на возвратится к черной эпохе диктатуры и, быть может, феодализма». Он умолял слушателей обратить внимание на это его предостережение. Много лет иранцы жили » рабстве., а теперь хотят, как выразился премьерминистр, быть «революционнее всех». Это, считал Бахтияр, не мо

    жет привести ни к чему хорошему. Премьер поздравил на­род с предстоящим возвращением имама Хомейни, но в то же время отметил, что его правительство будет выполнять свои конституционные обязанности и твердо выступать против «антигуманных действий подозрительных элемен­тов». «Правительство не допустит, чтобы жизнь, имущест­во а достоинство народа нарушались во имя личной коры­сти и мести»; «правительство не допустит, чтобы управ­ление делами страны осуществлялось не иначе как посред­ством и силой центрального правительства»; правительст­во не допустит, чтобы сотни тысяч молодых людей («празд­ных и заблудших») учиняли беспорядок на улицах, под­черкнул Бахтияр и продолжал: «Я во весь голос предупре­ждаю всех моих дорогих соотечественников, что с этого часа каждая капля крови, которая прольется в стране,— при этом я обращаю ваше внимание на предоставленные свободы и миролюбие правительства — падет на головы тех, кто устраивает заговоры и провоцирует силы поряд­ка». В заключение Бахтияр снова обратился к народу с мольбой дать правительству возможность выполнить свои обещания и обязанности; скорая отмена военного положе­ния зависит не от правительства, говорил он, а от народа, и просил предоставить правительству такую возможность.

  • Аятолла Хомейни и его курс

    Аятолла Хомейни и его курс

    Аятолла Хомейни тоже не уставал разъяснять со свой­ственной ему четкостью, что народ не может поддержать Бахтияра, так как он назначен шахом, а поэтому его правительство незаконно, как и любой орган шахского ре­жима. Хомейни, руководителям Национального фронта и тем более левых организаций было ясно, что решающее значепие имеет вопрос: на каком основании правитель­ство находится у власти? Если шах потерпел поражение и отказался от дальнейшей борьбы, то почему он не капи­тулировал перед блоком революционных сил?

    Итак, для руководителей революции, для аятоллы Хо­мейни имело значение не только то, каков характер изме­нений, осуществляемых в страпе, и в какой мере они отвечают требованиям революционных сил, а также и во­прос, кто эти изменепия проводит. Ибо если их проводит шах или его ставленники, то это еще не победа револю­ции, поскольку шах может свергнуть назначенное им же марионеточное правительство и реставрировать прежний порядок. Такова была позиция Хомейни, и он пи на йоту ее не изменил, будучи верен принципу: «Здесь я стою и не могу иначе».

  • Аятолла Хомейни

    Аятолла Хомейни

    Следовательно, ликвидация обезображивающих общество «наростов» — вот главная задача, которую ставил Хомейни и которая в известном смысле соответствовала интересам разных слоев.

    Но автор не ограничивается этим: «Если бы в своих планах он от­дал предпочтение интересам какойлибо одной социальной группы, то более не сумел бы играть роль великого инте­гратора», к которой стремился (с. 141). В этой же свяаи подчеркивается еще один субъективный момент: «…свер­жением шахской власти, разрывом с США… логика Хомей­ни и заканчивалась.

    Аятолла ведь недаром не желал подробно говорить о том, какой он видит исламскую респуб­лику, завоевание которой стало главным лозунгом револю­ции. Он молчал об этом вовсе не с целью когонибудь об­мануть» (с. 140—141). Хомейни, конечно, не предвидел, какой облик примет исламская республика в условиях на­личия в стране разнородных социальноклассовых устрем­лений, которые неизбежно столкнулись бы по мере ликви­дации «обезображивающих» общество «наростов» и кото­рые, как видно из выступлений и действий Хомейни, были ему вполне ясны. И об этом достаточно убедительно сви­детельствуют зигзаги институциопализации Исламской Республики Иран в последующие годы.