ОАЭ и Ближний Восток

Метка: иране

  • Прессконференции в Иране

    Прессконференции в Иране

    В ходе прессконференции один журналист спросил премьера: кто контролирует армию — он или шах? Бахти­яр отвечал, что шах теперь обладает полномочиями, не превышающими полномочий английской королевы. Вот тутто Бахтияр и оказался в сложном положении. Его не­медленно спросили, кто же отдал приказ стрелять в на

    род? Ответить, что он не контролирует армию, Бахтияр не мог, ибо это означало бы отсутствие у него главного а, ножалуй, единственного козыря — возможности гарантиро­вать предотвращение воевпого переворота. Ответить, что армия выполняет его приказы — значило взять на себя вину за то, что она стреляет в народ, в то время как, по уверениям Бахтияра, в стране теперь усгаповлев демокра­тический режим. Он отвечал так: «Я не даю приказы стрелять, но когда стреляют из университета, когда напа­дают на военные грузовики, когда зажигают бронетранс­портеры с военными, вытаскивают из них солдат, нападают на жандармов, осаждают штаб жандармерии, из автоматов зарубежного образца стреляют в военных, па уважении к которым и на сотрудничестве с которыми настаивают ре­лигиозные деятели, то что же делать в этом случае? Вы что же думаете, американская или французская полиция в та­кой ситуации стала бы забрасывать нападающих цвета­ми?» Один журналист, сравнив Бахтияра с Керенским, сиросил его, для чего он, собственно, появился на сцене: чтобы спасти шаха или спасти страну? Бахтияр отвечал, что он намерен спасти «страну и нацию», добавив: «И к тому же я совсем не Керенский». Вновь и вновь Бахтияр заявлял: для того чтобы провести выборы, нужно восста­новить спокойствие; САВАК будет распущена на следую­щей неделе. Все же один из журналистовиранцев сказал ему, что после событий в пятницу и воскресенье уже нет существенной разницы между его правительством и преж­ними шахскими правительствами. Бахтияр отвечал: «Я приказал силам порядка и военным обращаться с демон­странтами с максимальное приветливостью и воздержи­ваться от стычек с теми, кто, выступая за свои права, уча­ствует в демонстрациях»; требования народа — это его, Бахтияра, собственные требования; но он отдал приказ уничтожать тех, кто выступает за расчленение Ирана, про­тив нации и т. д. Наконец, на этой же прессконференции Бахтияр объявил, что его правительство не станет чинить препятствий возвращению аятоллы Хомейпи в страну.

    Как информировала га­зета «Кейхан», генерал первым открыл огонь по толпе, мешавшей ему проехать. По словам газеты, толпа набро­силась па него, разоружила и до полусмерти избила — «ку­лаками, ногами и ножами». Священнослужители, сидевшие неподалеку в бесте, отнесли генерала в ближайшую аптеку, а затем отправили в больницу жандармского управления. Корреспондент «Кейхан» пояснял, что народ был крайне раздражен и разгневан убийствами, произошедшими в «кровавое воскресенье».

  • Пожары в Иране

    Пожары в Иране

    По сообщению газеты «Кейхан», на площади 24эсфенда несколько солдат, потрясенные происходящим, под­няли вверх оружие и, обращаясь к народу, закричали: «Люди, смотрите, мы не стреляем в вас, мы не братоубий­цы!» Были и другие аналогичные случаи.

    В 2 часа дня улицы, прилегающие к университету, а многие другие были полны дыма от пылающих покрышек, которые народ зажигал, чтобы преградить путь автомаши­нам военных. Бесстрашные водители санитарных машин, врачи и другой медицинский персонал между тем продол­жали свою работу. Повсюду сновали машины «Скорой помощи», медработники под огнем подбирали раненых и убитых. Люди спешили в больницы, чтобы отдать для переливания свою кровь. В центре города тревожные сигналы машин «Скорой помощи» смешивались с грохо­том непрерывной стрельбы. На улице Шахреза несколько юношей несли плакат: «28 убитых и 300 раненых!»

    К 15 часам в морг одной только больницы «Тысяча коек» доставили шесть убитых — корреспондент «Кейхан» видел трупы как раз в то время, когда по радио сообща­лось, будто в Тегеране пока убитых нет. Одна женщина, пришедшая в эту больницу сдать кровь, увидела среди погибших своего сына. «Кто ответит за эту кровь?!» — кричала она. Корреспондент «Кейхан» говорил с ранены­ми. Они рассказывали, что на толпу напали также на пе­рекрестке улиц Шахреза и Ках: солдаты стреляли с колена в тех, кто выкрикивал лозунги.

    Страшная трагедия 26 января в Тегеране — не какойто исключительный случай. Это типичный, один из мно­жества, пример изуверских расправ, чинимых антинарод

    пьтм режимом над теми, кто осмелился вступить на путь борьбы.

    Воскресенье 28 января тоже стало днем кровопролития. Газеты на следующий день вышли с заголовками: «Теге­ран в огне и крови»; «Самое кровавое событие после побо­ища на площади Жале» («черная пятница»); «Вчера об­ширный район Тегерана стал ареной уличных боев. Не прекращались автоматные очереди».

    Все началось с того, что около 13 часов из расположен­ного неподалеку от университета здания Главного управ­ления жандармерии выскочили люди в гражданской одеж­де и стали забрасывать камнями стоявший рядом жан­дармский автобус. Это были провокаторы. Затем они воз­вратились в здание. Возле автобуса собралось мпожество людей, участвовавших в проходившей мимо демонстрации; по ним жандармы открыли огонь с верхних этажей зда­ния. Толпа в ужасе подалась назад, оставляя убитых и ра­неных. Раздались ответные выстрелы: в жандармов стре­ляли из автоматов и винтовок, и стреляли метко. Пройдет несколько часов, жандармы и военная администрация Те­герана начнут утверждать, будто первыми огонь открыли демонстранты, вооруженные автоматами и винтовкам я. Между жандармами и военными, с одной стороны, и во­оруженными участниками шествия — с другой, завязался настоящий бой. К этому времени перед университетом тоже собрались демонстранты, требовавшие открыть меж­дународный аэропорт. Когда началась перестрелка у Глав­ного управления жандармерии, они бросились на подмогу находившимся там. Народ стал поджигать автомашины жандармского и военного ведомств. Масштабы стычки расширялись. Она перекииулась на соседние улицы. Раз­несся слух, что жандармы и военные затребовали подкреп­ления. Народ быстро воздвиг заграждеыия, чтобы помешать танкам и бронетранспортерам прорваться к площади. Во­оруженных людей в толне было немного, но народ защи­щался, чем мог,— камнями, палками и т. д. Уже под вечер по радио от имени правительства было объявлено, что ре­зультат стычек — 27 убитых и 40 раненых (корреспон­дент «Эттелаат» связался с 11 больницами и получил сведения о 39 убитых и 285 раненых). Один врач сказал корреспонденту, что, судя по числу убитых и рапеиых, а также по характеру ран, военные и полиция желали «убивать, а не разгонять». Этот день пресса пазвала «кро­вавым воскресеньем».

  • Законопроекты в Иране

    Законопроекты в Иране

    24 января пресса сообщила, что премьерминистр внес в меджлис законопроект о роспуске ненавистной всем САВАК и о привлечении к суду бывших руководителей режима, однако это важное событие осталось как бы не­замеченным. В те дни в центре внимапия находился во­прос о предстоящем возвращении аятоллы Хомейни в Иран. После отъезда шаха в Иране ждали имама со дня на день. В одном из своих посланий он сообщил, что вернется «скоро». Хомейни требовал от депутатов меджлиса и от членов Регентского совета ухода в отставку, а от военно­служащих — перехода на сторону народа. Оп осудил «уклонистов» (явно имелись в виду федайны и моджахедины), провоцирующих народ к нападениям на армию.

    Газета «Кейхан» сообщала, что, по имеющимся у нее сведениям, Бахтияр направил аятолле Хомейни послание, в котором заявлял, что в случае, если аятолла отложит свой приезд в Иран на три недели, то он тогда, после про­ведения всеобщих выборов в Учредительное собрание, по­кинет пост премьерминистра. Более того, Бахтияр выра­жал согласие на изменение режима и ликвидацию монар­хии, если Учредительное собрание примет соответствую­щее решение. Вместе с тем Бахтияр заявил, что не может нести ответственность за безопасность аятоллы Хомейни в случае его возвращения, и повторил, что попытка сверг­нуть его правительство вызовет ответную реакцию армии.

    Со своей стороны генерал Карабаги, сообщала еще 22 января газета «Эттслаат», вновь выступил с заявлени­ем о том, что вооруженные силы поддерживают «закон­ное» правительство и не собираются устраивать военного переворота, пока оно находится у власти. Как совершенно очевидно, он действовал в унисон с Бахтияром.

    23 января «Эттелаат» поместила заявление аятоллы Талегани о том, что, если армия решится на военный пе­реворот, народ будет обороняться. В тот же день председа­тель Регентского совета Сеид Джелаль Техрани объявил,

    что он признает Регентский совет незаконным и подает в отставку. Практически этот совет, созданный более чем недолю назад, так и не приступил к работе. Действующи­ми фигурами в нем были, повидимому, только два лица: премьерминистр Бахтияр и начальник генерального шта­ба Карабаги; остальные выжидали, как пойдет развитие событий. Но уход в отставку деятеля, возглавлявшего орган, заменяющий шаха в его отсутствие, означал новое поражение режима. Пресса резко усилила критику монар­ха — он уже, как правило, именовался «бывший шах».

    …В ночь па 24 января тегеранский международный аэродром Мехрабад заняли войска, военные грузовики пре­градили взлетные полосы. В радиусе трех километров Мех­рабад окружали танки и пехота. Санджаби назвал все это «провокационным актом незаконного правительства». 25 января «Эттелаат» сообщила, что, по информации из Парижа, возвращение аятоллы Хомейни откладывается на несколько дней по причине закрытия аэродрома.

  • Распад шахского режима в Иране

    Социальная утопия в Иране

    Дело прежде всего в том, говори­лось в послании, что священнослужители пытаются дискредитировать подлинных борцов за свободу. Они нано­сят оскорбления «патриотам, которые все черные годы диктатуры сражались в огне и крови и всей своей жизнью доказали преданность делу народа… Распад шахского режима показал: подавление мыслей и идей не может дать желаемого эффекта, напротив, оно ведет к тайному росту недовольства и оппозиции». Широко известио, что порой те элементы, которые кричат: «Только одна партия — пар

    тия Аллаха!», нападают на прохожих, на магазины, обще­ственные места, на ораторов, призывающих к борьбе за свободу. Упомянутые элементы воображают, что таким пу­тем они смогут навязать свои идеи, образ жизни, свои мысли и поведение всем. Но народ, писали федаины, уже научился самостоятельному политическому мышлению, а что касается запугивания, то они, федаины, прошли через всякие пытки, и их не запугать. «В результате такого по­ведения несознательных элементов есть опасение, что после свержения шаха терпение тех, кто не может согла­ситься с навязанными нормами, истощится и то единство, которое теперь звенит с величием веры в возгласе «Смерть шаху!», должно будет разрушиться».

    Аятолла Хомейни не ответил на это письмо. Не отве­тил на него в печати и ни один другой скольконибудь видный религиозный деятель. Правда, один из приближен­ных аятоллы Хомейни в газете «Кейхан» от 22 января вы­сказался в том духе, что в исламской республике киноте­атры будут открыты, газеты будут печатать все, что по­желают, а все партии, «даже марксистские», смогут заниматься своей деятельностью, своей пропагандой. Окружение аятоллы Хомейни было крайне заинтересова­но в том, чтобы не отпугнуть те силы, которые стремились развивать революцию дальше, за пределы установления исламской республики,— сейчас их помощь была необхо­дима духовенству. Поэтому оно вело в отношении этих сил как бы двойную политику: с одной стороны, инспири­рованные духовенством толпы разгоняли собрания федан­ное и рабочих, если на них выдвигались классовые лозун­ги, а с другой — приближенные аятоллы давали множест­во заманчивых обещании относительно будущего.

    Сам аятолла Хомейни в своих высказываниях о буду­щем страны ограничивался такой общей мыслью: в Иране будет установлен исламский строй, справедливый для всех. 23 января газета «Кейхан» опубликовала материалы о первом интервью, которое он дал иранской прессе (до этого аятолла выступал только перед иностранными кор­респондентами). Интервью примечательно не только тем, что в нем было сказано, но также и тем, чего в нем сказа­но не было. Когда аятоллу спросили, каким будет экономи­ческое, политическое и социальное содержание исламского строя, он отвечал в том духе, что исламский строй даст народу свободу, уделит нужное внимание хозяйственным и другим потребностям страны. Он не ответил на вопрос о том, осуществит ли будущее руководство национализацию

    промышленности. При исламском строе народ, конечно, получит свободу слова, но кроме тех случаев, когда иользование ею «может нанести вред нации». Ксли марксисты такого вреда наносить не стапут, они смогут выражать свои взгляды. О положении женщин при исламском строе, сказал Хомейни, говорить сейчас рано: однако аятолла дал понять, что они будут свободны в своей деятельности, смогут учиться в университетах, но не смогут предавать­ся занятиям, противоречащим закону и шариату. Вопрос о земельных преобразованиях предстоит   решать   позже.

  • Политзаключенные в Иране

    Политзаключенные в Иране

    20 января «Эттелаат» привела заявление Бахтияра: если аятолле Хомейни удастся отстранить его от власти, военного переворота не избежать, но, пока он является премьерминистром, армия будет повиноваться ему и идти вместе с ним. Бахтияр снова повторил, что многие из сто­ронников Хомейни являются «коммунистами», тогда как сам он, Бахтияр, пользуется скрытой поддержкой боль­шинства духовенства. Он напомнил, что основная масса политзаключенных уже освобождена, а оставшиеся будут выпущены на свободу в самое ближайшее время. Все пра­ва, которыми располагают цивилизованные народы, в том числе свобода печати, взглядов, права человека, в Иране соблюдаются. Трудность, однако, состоит в том, говорил Бахтияр, что людям, столько лет жившим при диктатуре, трудно привыкнуть к атмосфере свободы. Поэтому, не­смотря на то что в Иране сейчас правит, как утверждал премьерминистр, «демократическое» правительство, «стач­ки и хаос прокладывают путь к диктатуре». Итак, Бахтияр и на этот раз воспроизвел свою обычную аргументацию.

    Между тем по Тегерану распространились слухи не только о готовящемся военпом перевороте, но и о предстоя­щем уходе в отставку по призыву Хомейни двух членов Регентского совета и свыше ста депутатов меджлиса.

  • Напряженная ситуация в Иране

    Напряженная ситуация в Иране

    В стране между тем после напряженности первых двух педель января наступило относительное и чисто внешнее затишье (как выяснилось позже, весьма кратковремен­ное). Некоторый спад напряжепности объяснялся в боль­шой мере тем, что в эти дни армия и полиция перестали вмешиваться в ход демонстраций, разгонять их и тем бо­лее расстреливать. Идя на одну уступку за другой, на одну реформу за другой, правительство Бахтияра ожидало же­лаемого эффекта от этих действий и пока не прибегло к прямому насилию, подавлению, расстрелам. (Но так про­должится еще очень недолго. Пройдет несколько дней, и Бахтияр будет вынужден — силой обстоятельств и своим положением — действовать точно так же, как действовали прежние шахские правительства.) Новые группы полити­ческих заключенных выходили из тюрем. Это свидетель­ствовало о том, что Бахтияр выполняет свои обещания.

    Руководители революционного движения прямо ис­пользовали действия Бахтияра против его же правитель­ства. Освобожденные узники немедлеппо выступали пе­ред большими массами людей, рассказывали об ужасах саваковских тюрем (если они еще могли говорить), многих просто приводили на митинги, где демонстрировалось, как они изувечены. Кто нанес эти увечья? Кто пытал? Охран­ка. Чья охранка? Шахская. Кем пазначен новый премьер?

    Чей он ставленник? Шаха. Логика была простой и совер­шенно неопровержимой.

    Вышедший 14 января из тюрьмы аятолла Рухани сра­зу же выступил перед корреспондентами. Ему был задан вопрос: что он думает о заявлении Бахтияра — «для того, чтобы меня вымести, я слишком тяжел» (аятолла Хомейни за несколько дней до этого заявил, что правительство Бахтияра будет «выметено»)? Рухани недвусмысленно от­ветил: «Великая сила парода в состоянии выполнить лю­бую работу» — и добавил, что бывают препятствия потя­желее Бахтияра. «Правительство Бахтияра но имеет ни­какого законпого осповаиня, оно лишено легитимности, опо пезакогшо, оно обречспо на гибель»,— сказал он.

  • Армейский переворот в Иране

    Армейский переворот в Иране

    В это время в Тегеране действовала еще одна влиятель­ная   фигура — американский    генерал    Роберт   Хайзер.

    В своем интервью о 13 января Бахтияр заявил, что еще не встречался с этим генералом. По всей видимости, одна­ко, тактика Бахтияра, с одной стороны, и армейского командования — с другой, вырабатывалась с его участием.

    Итак, в период, непосредственно предшествовавший отъезду монарха, механика происходящего «паверху» была такой: у отступающего шаха все еще доставало сил оса­дить генералов, считавших, что уже пришло время для военного переворота; армия поддержала назначенное ша­хом правительство Бахтияра; этот последний, выполняя все в большей мере требования населения, надеялся та­ким образом сбить или хотя бы притормозить развитие на­родного движения. Если бы это удалось, то — по утопиче­скому замыслу Бахтияра — в стране установилась бы де­мократия, а на самом деле — сложились бы условия для успешного осуществления военного переворота. Тогда все пошло бы по сценарию 1953 г. (теперь представляется, что согласованные с правительством США планы иранской верхушки были построены па песке; но, если бы не побе­доносное февральское народное восстание в Тегеране, весь ход событий мог бы оказаться иным).

  • Победа исламистов в Иране

    Победа исламистов в Иране

    (И здесь еще раз хочется об­ратить внимание на такой момент: Бахтияр не уставал по­вторять, что он демократ, что он осуждает шахский режим, что считает последние 25 лет годами угнетения, что он про­тив всякого запугивания и подавления народного волеизъ­явления. И в то же самое время он, этот демократ, этот либерал, прямо грозил военным переворотом, если прави­тельство не удержится у власти. Подобный прием ни в коем случае нельзя было назвать конституционным. В этом так­же заключалась трагедия Бахтияра: обстоятельства вынуж­дали его действовать не в качестве демократа и либерала, а в качестве премьерминистра шахского правительства.)

    Далее Бахтияр жаловался на то, что Национальный фронт не только не поддерживает его правительство, но и противодействует ему; по словам премьерминистра, деяте­ли Национального фронта не обладали достаточной смело­стью, чтобы взять на себя руководство страной. В случае, если бы они пожелали принять эту ответственность, Бах­тияр, как он подчеркнул, с большой охотой уступил бы им место. Когда ему сказали, что аятолла Хомейни объявил его правительство незаконным, он ответил, что уважает аятоллу, но «позволяет себе иметь собственное мнение».

    С подробным изложением своих позиций продолжали выступать в те дни и руководящие деятели аптишахского движения.

  • Религия и политика в Иране

    Религия и политика в Иране

    13 января в беседе с иностранными корреспондентами Бахтияр заявил, что его правительство пользуется «скры­той поддержкой религиозных лидеров внутри страны» и что после отъезда шаха оппозиция ему со стороны аятол­лы Хомейни и Национального фронта уменьшится (воз­можно, Бахтияр действительно верил в то, что говорил). Один из его аргументов сводился к следующему: если бы народ успокоился, обдумал ситуацию, если бы в стране были восстановлены спокойствие и порядок, он, Бахтияр, пользовался бы значительно большей поддержкой, чем сей­час, когда происходит революция (возможно, он был прав, утверждая это, но тем не менее революция происходила, была живой реальностью, и к ней нельзя было относиться как к досадному недоразумению, котороеде мешает народу спокойво поразмыслить). Бахтияр вновь пустил в ход полюбившийся ему аргумент. Когда его спросили о воз­можности военного переворота, он отвечал: «В настоящее время таких планов нет. Но если мое правительство по­терпит поражение, военный переворот будет весьма воз­можен». Таким образом, Бахтияр опять же предлагал вы­бор: или давление на его правительство уменьшится, или в стране произойдет военный переворот. Последующие со­бытия показали, что существовала еще и третья возмож­ность — победа вооруженного восстания и свержение су­ществующего правительства.

  • Спокойствие и порядок в Иране

    Спокойствие и порядок в Иране

    «Спокойствие и порядок» были ему нуж­ны не для того, чтобы в стране укрепилась шахская дикта­тура, а для того, чтобы обратить страну к развитию по пути либеральной демократии и парламентаризма. Дву­смысленность положения Бахтияра, однако, заключалась в том, что обещаниями (и даже осуществлением большой части их) ему не удавалось сдержать народное движение, а потому — хотел он того или не хотел — ему пришлось бы прибегать к иным методам — к насилиям и расстрелам. (Нет ни малейших свидетельств того, что Бахтияр будет лично отдавать приказы расстреливать безоружных демон­странтов; зато есть великое множество фактов, подтверж­дающих, что в тот период, когда Бахтияр считал себя от­ветственным за руководство страной, армия и полиция, ко­торые, по его словам, полностью им контролировались, расправлялись с безоружным народом так же, как это было и раньше, при военном правительстве.)

    В другом интервью, данном в тот же день, Бахтияр под­черкнул, что, если шах пожелал уехать, никакой генерал не может послужить ему помехой (это также была реак­ция на заявление Хосроудада, вскоре уволенного со свое­го поста командующего парашютнодесантными войска­ми). В этом же интервью Бахтияр заявил, что в результате реформ, которые проведет его правительство, шах останет­ся у власти в той степени, в какой стоит у власти, напри­мер, английская королева.