ОАЭ и Ближний Восток

Рубрика: Иран

  • Влияние на иранскую революцию

    Влияние на иранскую революцию

    Нельзя рассматривать в отрыве друг от друга два сле­дующих обстоятельства: то, что духовенство на всем про­тяжении революции осуществляло полный контроль над движением и, пользуясь этим, придавало ему все более последовательный характер, и то, что ему удалось так бы­стро и эффективно блокировать народное движение. И мо­гучий размах движения до победы революции, и его тор­можение сразу после тех нескольких дней, когда движе­ние на время вышло изпод непосредственного контроля духовенства,— и то, и другое объясняется могущественным воздействием духовенства на ход событий в силу его — и прежде всего аятоллы Хомейни — огромного влияния на подавляющее большинство участников революции.

    Но если до победы революции духовенство бескомпро­миссно и решительно выступало за достижение своих це­лей — ликвидацию монархического строя и вывод Ирана изпод американского контроля, то теперь, после победы, эти цели духовенства, во всяком случае того его слоя, ко­торый осуществлял политическое руководство, уже, по су­ществу, были достигнуты. Ведь сильная своей простотой логика аятоллы Хомейни сводилась к следующему: суще­ствует великая страна — Иран, представляющий собой шиитскую общину. Власть в этой общине насильственным образом захватила династия Пехлеви и использовала ее для того, чтобы обкрадывать народ, обогащаться; посколь­ку такая династия, такие правители не могли рассчиты­вать на народную поддержку, они продались иностранцам, а те со своей стороны всячески содействовали закреплению иранских правителей у власти, в обмен получив возмож­ность грабить страну и использовать ее в своих полити­ческих целях. Такое положение дел самым вопиющим об­разом противоречит законам шариата, определяющим все стороны жизни мусульманской общины. Следовательно, шах и его банда бросили вызов шариату, пророку, Корану и самому Аллаху. Мусульмане должны объединиться, свергнуть «нового Йезида» и освободиться от власти чуже­земцев. Эта логика была понятной, обладала колоссаль­ной объединяющей силой и являлась превосходным ин­тегратором в условиях, когда многие классы общества оказались заинтересованными в свержении шахской власти. Но этим — свержением шахской власти, разрывом с США — логика Хомейни и заканчивалась. Аятолла ведь

    недаром не желал подробно говорить о том, какой он ви­дит исламскую республику, завоевание которой стало главным лозунгом революции. Он молчал об этом вовсе не с целью когонибудь обмануть. Хомейни совершенно оп­ределенно давал понять: то общество, которое он находит справедливым, есть общество существующее, но избавив­шееся от угнетающих и обезображивающих его «наро­стов» — шахской власти и империалистического проникно­вения и засилья. Ликвидировать эту власть и это за­силье — и значит создать исламскую республику. Ни о чем ином аятолла Хомейпи не говорил.

  • Порядок в Иране

    Порядок в Иране

    С победой февральского восстания перед духовенством встала задача консолидировать свою власть. Нужно было овладеть государственным аппаратом. С этой целью в уч­реждения или центры власти направлялись делегации «комитета Хомейни»; Базарган, действовавший по поруче­нию Хомейни, назначал руководителей тех или иных ве­домств. Вторая, не менее важная задача — увести с улиц народ и лишить его оружия; за это духовенство, при под­держке Хомейни, взялось с большим рвением. Имам, че­ловек, только что оказавший громадную моральную под­держку восставшим, потребовал прекращения насильст­венных действий, возвращения людей на рабочие места и, главное, сдачи оружия. Если до 9 февраля духовенство всемерно старалось придать революции как можно более широкий размах, если оно не осудило и даже морально поддержало восстание 9—12 февраля, начатое не им, то теперь, после победы, оно все усилия направляло на то, чтобы восстановить «спокойствие и порядок». Духовенст­ву удалось настолько эффективно затормозить широкое массовое движение, что и в дальнейшем не последовало перехода к новому этапу революции.

    Между тем в стране были силы, которые полагали, что массовое движение необходимо продолжать, выдвигая все более радикальные цели. Это со всей отчетливостью видно из документов различных революционнодемократи­ческих организаций, и в частности из «программыминимум», выдвинутой организацией федаинов. Но, будучи авангардом восстания 9—12 февраля, они отнюдь не при­шли к руководству революцией. Даже когда члены рево­люционнодемократических организаций сражались на баррикадах и вели колонны повстанцев в атаки на бастио­ны шахской власти,—даже тогда духовенство могло рас­считывать, что в случае победы восстания власть окажет­ся не у когонибудь, а у него. Именно этим и объясняется

    поддержка духовенством восстания, которого оно не начи­нало и не хотело, ибо имело в виду совсем другой план — план мирного прихода к власти.

  • Радикализация Ирана

    Радикализация Ирана

    Радикализация требований рабочих явилась ускоряю­щим революцию фактором: стачечные и другие пролетар­ские выступления принимали характер все более грозный, и если эта радикализация не могла не настораживать бо­лее «высокие» Слои, участвовавшие в революции, она в то же время до определенного момента активизировала их. Это — обычная картина для народных революций с уча­стием рабочего класса.

    Нужно упомянуть еще один фактор, сыгравший в ко­нечном счете важную роль в февральской победе: жгучую ненависть, которую руководившее революцией шиитское духовенство испытывало к шахской власти и империализ­му, ненависть активную, побуждающую к действию, иск­лючающую всякое поползновение к соглашению и сговору, ненависть людей — близких по своему образу жизни к па­роду — к огромной антинародной банде, вместе с ино­странцами унижающей, грабящей и эксплуатирующей народ. В силу всего этого иранское духовенство, ко­торое в революции вело борьбу за свой авторитет, свою власть, свое существование, и оказалось боевым вождем революции, в очень большой степени контролировавшим революционные массы, до тех пор, пока они вообще под­давались контролю.

    Эта же хватка духовепства, которая до определенного момента способствовала продвижению революции вперед, стала позднее фактором, позволившим остановить развитие народной революции столь эффективпо, как это редко уда­валось руководящей революционной силе, добившейся в результате победоносного переворота своих целей. И рань­ше бывало так, что социальный слой или класс, осуществ­лявший руководство революцией, после победы ее опре­деленного этапа отходил от революции; при этом ему ино­гда удавалось очень долго удерживать власть в своих ру­ках; в других случаях в результате дальнейшего развития революции происходило ее полевение и на смену полити­ческим представителям первоначально руководившей рево­люцией группировки приходили представители других, более радикально настроенных социальных слоев. В Иране в 1978—1979 гг. духовенство не просто воспользовалось плодами революции, а в течение долгого времени энергич­нейшим и последовательным образом руководило ею. Но, придя в результате революции к власти, мусульманское духовенство не допустило дальнейшего сдвига движения влево и успешно блокировало революционный порыв бо­лее радикальных сил. Иными словами, в истории трудно найти пример сочетания, соединения столь последователь­ного и яростного руководства революцией с таким эффек­тивным ее блокированием после достижения возглавляю­щей группировкой своих целей.

  • Переворот в Иране

    Переворот в Иране

    Особое место в числе классов и слоев — участников ре­волюции — принадлежало иранским рабочим. К ним в очень большой мере относится все то, что говорилось выше о вчерашних крестьянах и ремесленниках. Но массы кад­ровых рабочих хотя и признавали руководящую роль ду­ховенства в революции, вовсе не выступали в качестве его слепых последователей. Судя по документам рабочих организаций периода революции, рабочие прекрасно по­нимали, что их интересы и интересы духовенства расхо­дятся и во многом противоречат друг другу. Воззвания и обращения рабочих организаций лишены двух черт, кото­рые непременно свойственны аналогичным документам других социальных прослоек: в них нет уверений в слепой покорности Хомейни, нет обожествления его личности, а есть, как правило, только спокойное признание его громад­ного авторитета; нет в них и того широкого пабора ислам­ских лозунгов, которые можно было встретить на любой «межклассовой» демонстрации, проходившей по улицам Тегерана или другого города. Но зато в них присутствует, как правило, свое, более радикальное, чем у духовенства, представление об исламском строе. Социальные требова­ния рабочих становятся все более решительными по мере того, как приближалась гибель монархии. Если требова­ния других социальных слоев, участвовавших в революции, оставались в осповном неизменными — свержение монар­хии и установление исламского строя (т. е. вполне четкое

    политическое требование наряду с весьма расплывчатым социальным), то лозунги рабочих организаций наполня­лись все более конкретным социальным содержанием, ста­новились программой глубокого общественного переуст­ройства на принципах равенства. Рабочие все чаще высту­пали за «народную исламскую республику» и даже за «ра­бочее правительство».

  • Консервативная социальная  прослойка в Иране

    Консервативная социальная  прослойка в Иране

    Сложилась своеобразная ситуация — консервативная социальная  прослойка возглавила народную  революцию.

    Ее консерватизм в данпом случае не противоречил устрем­лениям масс, выступавших против шахского «прогресса», и до поры до времени не ограничивал эту прослойку в ее революционной борьбе, ибо, как уже подчеркивалось, речь для нее шла о жизни и смерти.

    В то же время тот исламский строй, за который стояло духовенство, означал прежде всего — если этот лозунг оз­начал вообще чтонибудь конкретное — имепно традицион­ное общество без «шахского нароста», общество, в котором основную массу населения составляют крестьяне, ремеслеппики и торговцы (именно в таком обществе созрели то влияние и тот авторитет мусульманского духовенства, которые оно стремилось сохранить и приумножить). По­этомуто массовое движение и формировалось преимуще­ственно из мелкого городского люда, а также из студен­чества, в настроениях которого как бы синтезировались обычная для просвещенпой молодежи тяга к свободе и горькое чувство обездоленности,— ведь громадную его часть составляли выходцы из обреченных и разоряющих­ся социальных слоев.

    Что касается крестьянства, то только на первый взгляд может показаться, будто во время революции оно «молча­ло». Вопервых, мы попросту многого не знаем о том, что происходило в иранской деревне во время революции, о том, как выражалась крестьянская ненависть к шахской бюрократии, ринувшейся в село и грабившей его, к сбор­щикам налогов, к чиповпикам, ведавшим распределением воды, к полувоенным формированиям, направляемым в села различными министерствами, к жандармерии и вез­десущей тайной полиции. Вовторых, в сельских районах стычек большого масштаба и не могло произойти — хотя бы потому, что у военной администрации не хватало войск, чтобы посылать их в села. И кроме того, что зпачил рас­стрел сельской демонстрации по сравпению с массовыми убийствами в Тегеране, Исфахане или Мешхеде? Втретьих, «раскрестьяненное» иранское крестьянство все же сказа­ло свое веское слово в революции устами тех, кто был кре­стьянином еще вчера, кто сохранил крестьяпский строй жизни и крестьянские нормы поведения, уже будучи из­гнан из села и проживая в гигантских трущобах Тегерана и других городов. В иранской революции поражают приме­нявшиеся в широких масштабах именно крестьянские и соседствующие с ними люмпенские методы борьбы: поджо­ги, грабежи, бесчисленные нападения па то, что представ­лялось чуждым и отвратительным, свойственным только развратному и подверженному иноземным влияниям горо­ду,— на кинотеатры, рестораны, пивные заводы, банки, на магазины, торгующие спиртными напитками, и т. д. Все это было еще и местью отвратительному и жестокому спру­ту, каким вчерашнему крестьянину представлялся чужой ему городэксплуататор. В широкой картине иранской ре­волюции нетрудно обнаружить яркий мазок явно кресть­янского происхождения — зарева пожаров и столбы дыма, много месяцев поднимавшиеся над иранскими горо­дами.

    Итак, все названные выше слои населения имели ос­нования поддержать мусульманское духовепство в той борьбе не на жизнь, а на смерть, которую оно вело с шах­ским режимом. Иранское духовенство — социальноконсер­вативный слой, занимавший политически революционные позиции, при этом опирался в большей мере именно на свою консервативность. В иранских условиях она оказа­лась могучим оружием в революционной политической борьбе.

  • Шиитское духовенство

    Шиитское духовенство

    Чьи интересы представляло оно в этой революция? Прежде всего свои, ибо шиитское духовенство — мощный и влиятельный социальный слой, обладающий собствен­ными интересами и, как оказалось, вполне способный вы­разить их на политическом уровне. Укрепление шахской власти, насильственная модернизация всех областей эко­номической, социальной, политической и культурной жиз­ни Ирана вели дело не только к подрыву влияния духо­венства, но в перспективе и к лишению его самого смысла существования. Шахский режим пытался безжалостно ра­стоптать, подавить ту живую религиюидеологию, которая питала духовенство.

    Но, разумеется, духовенство действовало не только из своих групповых, эгоистических соображений. Традицион­ные условия, в которых оно сохраняло свое влияние и ав­торитет, являлись как раз теми условиями, которые для огромного большинства населения Ирана были субъектив­но и объективно гораздо более приемлемыми, чем прокла­мируемая шахом «великая цивилизация». «Прогресс», на­сильно осуществлявшийся шахским режимом, шел на пользу только аппарату режима, прослойке связанных с ним дельцов, а также империализму, грабившему природ­ные запасы Ирана и использовавшему страну в качестве жандарма региона. Рабочим, пауперизируемому крестьян­ству, разорявшимся торговцам и ремесленникам этот шах­ский «прогресс» приносил неисчислимые бедствия, и они оценивали его как несчастье и катастрофу.

    Само их существование в качестве социальных слоев находилось под угрозой. С ними должно было произойти в припцине то же, что полутора веками раньше произошло с английскими ремеслеппиками; им предстояло разорить­ся, перейти в ряды пауперов и люмпепов, исчезнуть как социальные слои, а быть может, погибнуть и физически. В таком же положении находились и крестьяне: от иран­ского крестьянства откалывались громадные людские мас­сы, вчерашние крестьяне становились пауперами и насе­ляли самые нищие кварталы разросшихся иранских горо­дов. Этот слой вместе с той частью ремесленников и тор­говцев, которые уже успели разориться, сохранял горькое чувство утраты прежнего положения, представлявшегося им нормальным и благополучным.

    Таким образом, выступая со всей решительпостью про­тив шахского «прогресса», мусульманское духовенство тем самым выражало интересы громадного большинства насе­ления Ирана.

  • Военный переворот в Иране

    Февральское восстание предотвратило также военный переворот. Одна из главных причин того, что шах и гене­ралитет не решались осуществить его раньше, в ноябре или декабре,— то, что огромная доля власти в стране в ус­ловиях военного положения уже принадлежала армии, и тем не менее она оказалась не в состоянии остановить или подавить народное движение. Но в феврале, накануне вос­стания, для высшего командного аппарата шахской армии вопрос уже стоял о жизни и смерти. В таких условиях ге­нералитет мог решиться произвести переворот, устроить страшную кровавую баню, пролить море крови. Армия располагала военнотехническими возможностями для все­го этого; части сухопутных войск все еще выполняли при­казы, не говоря уже о шахской гвардии; генералитет, от­ветственный за прежние убийства, не мог не понимать, что его ждет в случае утверждения мусульманского духо­венства у власти. В таких условиях генералы вполне мог­ли и даже должны были решиться на то, на что у них пре­жде не хватало духу. Вылазка гвардейцев 9 февраля как раз и свидетельствовала о карательных настроениях, полу­чивших распространение в верных шаху частях. Армей­ские реакционеры в открытую призывали к перевороту, к расправам, к массовым расстрелам. В такой обстановке и вспыхнуло февральское восстание. Нетрудно себе предста­вить, что случилось бы, если бы гвардейцам удалось пода­вить выступление хомафаров на базе ВВС: Тегеран оказал­ся бы в полной власти двух гвардейских дивизий, к кото­рым непременно примкнули бы части сухопутных войск, возглавлявшихся генералом Бадрехи. Началась бы чудо­вищная бойня. Бели же переговоры Базаргана, Бахтияра и Карабаги увенчались бы успехом, переворот и рестав­рация шахского режима были бы на некоторое время от­срочены, но весьма вероятно, что в сложившейся обста­новке армейская верхушка сама могла бы сорвать эти пе­реговоры, устроив кровавый переворот. Февральское вос­стание не допустило ни того, ни другого. Поэтому револю­ция и одержала победу. У власти оказался ее организатор, идеолог и гегемон — мусульманское духовенство.

  • Февральское восстание в Тегеране

    Февральское восстание в Тегеране

    Февральское восстание в Тегеране сорвало планы мирпого урегулирования кризиса, лежавшие в основе перего­воров между Базарганом (и стоявшими за его спиной ре­лигиозными лидерами), с одной стороны, и Бахтияром и генеральской верхушкой — с другой. Если бы переговоры увенчались успехом, это означало бы, что главные дейст­вующие лица «наверху» притормозили бы народное дви­жение, действуя совместно, хотя и руководствуясь раз­ными соображепиями: Хомейни, возможно, добился бы от­каза Бахтияра от шахской инвеституры и призпавия им правительства Базаргана в качестве единственного закон­ного правительства Ирана. Но в этом случае спад народ­ного движения, который неминуемо наступил бы после соглашения «наверху», затормозил бы распад, происходя­щий в рядах вооруженных сил, и шахская армия (если бы она дала согласие на такой поворот дела) сохранилась бы как главная сила сторонников свергнутого режима. В ре­зультате угроза быстрой реставрации шахской власти ока­залась бы вполне реальной. Но, как мы говорили, ход со­бытий лишил реакцию возможности вернуть страну под власть кровавой диктатуры.

    При всей своей непримиримости к шахскому режиму Хомейни оставался утопистом. Если шахская власть — чтото вроде нароста на здоровом теле существующего обще­ства, если исламский строй и есть существующее общест­во, из которого надо лишь удалить то негативное, чуждое исламу, что принесла с собой шахская власть, если обще­ство не раздирается классовыми противоречиями, а яв­ляется единой и братской шиитской общиной, то шахскую армию, считал он, в принцине можно победить мирным путем (а Хомейни был намереп победить именно мирным путем и санкционировал переговоры только с этой целью). Армия, рассуждал Хомейни, будет постепенно распадать­ся, ее подразделения будут одно за другим переходить на сторону народа, и когда Бахтияр со своим правительством уйдет в отставку, эта уже разложившаяся армия окажет­ся под полным контролем нового правительства. Ведь ге­нералы, офицеры и солдаты вооруженных сил Ирана, с точки зрения Хомейни, суть те же мусульмане, члены ве­ликой шиитской общины, введенные  в заблуждение или

    подкупленные шахом и его иноземными хозяевами. И по­этому; как только военные убедятся в том, что народ их не поддерживает, что, выступая против него, они действу­ют против закона шариата, армия сразу же станет «на­родной».

  • Восстание 9—12 февраля в Тегеране

    Восстание 9—12 февраля в Тегеране

    Восстание 9—12 февраля 1979 г. в Тегеране уникаль­ным образом соединяло в себе мрачпую решимость шииз­ма, его трагическую жертвепность со взрывами радости и ликования. Оно представляло наблюдателю поразитель­ную картину смешения ликования с ненавистью и готов­ностью к самопожертвованию. Ненависть и ликование в разных условиях то сменяли одна другое, то выражались одновременно разными группами людей, находившихся в непосредственном соседстве. Можно было видеть бойцов, идущих на приступ, а рядом с ними толпу, которая в за­висимости от обстоятельств проклинает или, напротив, безудержно радуется. Случалось и так, что сцепы суро­вого кровавого боя тут же сменялись сценами братапия и примирения. Такой разпоплановый характер тегеранского восстания объясняется, с одной стороны, тем, что восстав­шие, а рядом с ними манифестанты к моменту восстания были уже уверены в победе; с другой стороны, свойствен­ная шиизму жертвенность и связапные с этим настроения выступали в дни восстания с особой яркостью. К этому нужно еще добавить, что повстанцы и манифестанты — а то, что происходило в Тегеране с 9 по 12 февраля, являло собой удивительное смешение сурового восстания и радо­стной манифестации — относились   к   шахскому   режиму

    как к чудовищному наросту, который необходимо удалить с тела общества, и оно в результате этой благотворной операции обретает здоровье и счастье. Поэтому в душах восставших ненависть всегда готова была уступить место надежде и радости.

  • Новое народное восстание в Иране

    Новое народное восстание в Иране

    Теперь духовенство, которое не включилось в народное восстание 9—12 февраля при его начале, не руководило им и даже не принимало в нем скольконибудь заметного участия (хотя и поддержало восстание своим авторитетом), быстро и успешно возвращало Тегеран под свой контроль. Все становилось на свои места. Партизаны и хомафары были вождями восстания недолго — только то время, пока оно продолжалось. Восстав, они повели за собой народ, но когда была одержана победа, народ и присоединившиеся к нему военнослужащие, т. е. те, кто определял ход вос­стания, возвратились под руководство духовенства, уже располагавшего рычагами государственной власти и не за­медлившего использовать их. Тегеран, в дни восстания контролировавшийся вооруженными группами военнослу­жащих ВВС и городских партизан, а вместе со столицей и вся страна вскоре после февральского переворота пере­шли под контроль «штаба» Хомейни. Вооруженные отря­ды были в своей массе рассеяны, обезоружены.

    Все восстания угнетенных отличаются не только сво­ими целями, характером, составом участников, степенью успеха или глубиной поражения, но и тем, что можно на­звать настроением восстания. В этом смысле можно гово­рить о восстаниях, исполненных оптимизма, всеобщей ра­дости; история знала и восстания, лишепные оптимизма. Например, февральская революция 1848 г. во Франции от­носилась к числу восстаний первого типа, а июньское вос­стание того же года относилось ко второму типу. Повиди­мому, чем шире, всепароднее состав участников восстания, тем, как правило, оно бывает более радостным, припод­нятым, оптимистическим, ибо массы как бы с самого его начала знают, что их ждет победа.