ОАЭ и Ближний Восток

Рубрика: Иран

  • Тоталитаризм в Иране

    Тоталитаризм в Иране

    Обратимся к еще одному уроку иранской революции. Возможность такой быстрой, решительной и победной революции никто не мог себе представить еще и потому, что шахский режим обладал громадными и эффективными средствами подавления и, более того, из авторитар­ного он постепенно превращался в тоталитарный, все­проникающий, вездесущий. Чтобы стать, однако, проч­ным тоталитарным режимом, шахскому режиму, как уже отмечалось выше, не хватало цементирующей и всепро­никающей идеологии, такой идеологии, которая превра­тила бы многомиллионный народ в коллектив, руководст­вующийся общими ориентирами и ценностями, установ­ленными режимом и выгодными ему.

    Шах пытался смастерить такую идеологию, главными постулатами ко­торой были бы «стремление нации к великой цивилиза­ции», «единение нации вокруг шаха в борьбе за великую цивилизацию» и т. п. Эта идеология оставалась чуж­дой народным массам, не проникала в них, вызывала чувство протеста и насмешки. Потомуто столь безуспеш­ной оказалась попытка режима создать единую и единст­венную общенациональную партию «Растахиз» («Воз­рождение»). Она оказалась мертворожденной, ибо была лишена действенной идеологии. Между тем режим, на­меревающийся утвердить себя в качестве тоталитарного, но лишенный живой, объединяющей и работающей на него идеологии,— обречен. Сначала его подтачивает кор­рупция, а затем он рушится под ударами поднявшихся на революцию народных масс.

  • Классовая борьба в Иране

    Классовая борьба в Иране

    Но если говорить о фундаментальных свойствах иран­ской революции, то они были теми же, что и в любой другой демократической, антитиранической революции: то же соединение усилий (кажущаяся слитпость) различных классов на начальной стадии борьбы (иранская револю­ция прервалась, как только был завершен этот этап); та же выдающаяся роль трудящихся классов, и прежде всего рабочего класса; тот же антиугпетательский порыв; то же стремление выйти за пределы, указанные политическим гегемоном из нетрудящейся прослойки (в Иране револю­ция сумела преодолеть пределы, указанные ей духовенст­вом, несмотря на то что это последнее удерживало в своих руках руководство ею более прочно, чем любая буржуаз­ная партия в любой буржуазной революции). Так было в разные времена. Эта общность фундаментальных черт объ­ясняется тем, что иранская революция при всем своеобра­зии была не чем иным, как формой классовой борьбы,— как и все другие революции.

    Правомерно говорить и о еще одном уроке иранской революции, который свойствен ей, быть может, в большей мере, чем другим антимонархическим революциям. Иран­ская революция вновь подтвердила ту истину, что пра­вящие эксплуататорские классы без борьбы, без воору­женного сопротивления, без подавления не отказываются от своих привилегий, как бы решительно народ ни требо­вал их ухода. В этом смысле уже осенью 1978 г. было совершенно ясно, что огромное, подавляющее большин­ство иранского народа выступает против шахского ре­жима. Об этом свидетельствовали громадные демонстра­ции, манифестации и шествия, происходившие в городах страны, иногда буквально каждый депь; об этом свиде­тельствовали широчайшего размаха стачки рабочих и служащих, в том числе и всеобщая забастовка служащих государственного аппарата; об этом, в частпости, свиде­тельствовали грандиозные демонстрации в дни религиоз­ных праздников — 10 и 11 декабря, 19 января, когда почти все население страны требовало отречения шаха от власти. Тем не менее режим не желал сходить со сце­ны. Его сторонники ежедневно уничтожали десятки, сот­ни, а иногда и тысячи людей, расстреливали и разгоняли демонстрантов, бросали в тюрьмы, подвергали зверским пыткам, его солдаты в страхе и озлоблении приканчива­ли раненых, нападали па санитарные машины, врывались в больницы, стреляли в детей и женщин. Режим шел на уступки, иногда на очень значительные, с тем чтобы при первом удобном случае вернуться на прежние позиции. Об этом свидетельствовало то, что, уступая,  он  продолжал убивать. Только сила смела этот режим, только вос­стание, только прямой и беспощадный удар.

  • Душан Тене — Иран

    Душан Тене - Иран

    Что касается сходства частных ситуаций иранской ре­волюции и революций «западных», то укажем на два инте­реснейших момента. Иранская революция, как и все «за­падные» революции продвигалась вперед под видом обо­роны. Раздавался клич «Революция в опасности!», и ре­волюция немедленно приходила к новым завоеваниям. В Тегеране это произошло в тот момент, когда стало ши­роко известно о нападении гвардейцев на учебный центр ВВС Душан Тепе. Речь идет не о тактической уловке — сами революционеры были глубоко убеждены в том, что опи защищаются, в то время как па самом деле уже полы­хало вооруженное восстание, уже совершалось открытое выступление против существующего строя.

    Именно так обстояло дело и во французских революциях XVIII и XIX вв., и во многих других революциях. Далее, ситуа­ция, повторяющаяся буквально из революции в револю­цию: народные массы устремляются к арсеналу, захваты­вают его после жестокого боя и вооружаются, и при этом вооружение народа выглядит и переживается им как вели­кая радость, как великий праздник. В этом отношении ситуация Тегерана 1979 г. самым поразительным образом напоминает ту, которая сложилась в Берлине в 1848 г.,— тот же поток людей, бросившихся к арсеналу, такой же жестокий бой и затем такая же великая радость. Отметим еще одну черточку, которая повторяется почти всюду. В момент особой опасности для режима из богатых бур­жуазных кварталов идет демонстрация хорошо одетых мужчин и женщин; они, делая вид, будто совершают вели­кий подвиг, провозглашают лозунги в честь погибшего ре­жима, и лозунги эти звучат тем демократичнее и свободо­любивее, чем более подлым является режим, подвергший­ся нападению. В Тегеране в начале февраля 1979 г. такая демонстрация прошла по северным районам города.

    Это были 5—6 тыс. человек — из числа сторонников шахского режима, членов семей бюрократов-казнокрадов, воров и насильников, именовавших себя деятелями шахского ре­жима, и сами эти деятели. Точно так же, как в Париже 1871 г., на этих людей никто не обратил серьезного вни­мания.

  • Шахпур Бахтияр

    Шахпур Бахтияр

    Такой фигурой там был Шахпур Бахтияр — бывший борец против шахского режима, бывший ру­ководящий деятель Национального фронта, бывший лидер партии «Иран», бывший политический заключенный и из­гнанник, а затем последний премьерминистр шаха. Рево­люция буквально смела его, и ставка, которую делали на Бахтияра люди, совсем недавно являвшиеся его противни­ками, в полной мере оказалась битой. Революция не мог­ла победить иначе, кроме как отбросив со своего пути Бахтияра и его правительство. Причины этого заключа­лись не только в полном несоответствии политики Бах­тияра потребностям и нуждам революции — его политика, его взгляды, его идеалы находились в вопиющем несоот­ветствии с национальными и религиозными традициями Ирана.

    Иными словами, Бахтияр желал перестроить Иран в соответствии с чуждой стране общественнополитической моделью и всячески старался доказать (и это составляло главное содержание его деятельности на посту премьера), что таково наилучшее решение всех проблем страны. Мис­сия Бахтияра, однако, провалилась. Классовая сущность такого рода фигур с исчерпывающей полнотой вскрыта в статье В. И. Ленина «Из какого классового источника при­ходят и «придут» Кавеньяки?».

    Тем не менее из поражения Бахтияра вовсе не следу­ет, что он был не прав во всех своих оценках, прогнозах, выводах. Один из деятелей победившего режима както заметил, что Бахтияр теперь выброшен «в мусорную яму» истории. Никто, даже деятели победившего режима, не могут быть гарантированы от того, чтобы не угодить туда,—так  и   случилось   с   этим деятелем  спустя   не

    сколько месяцев. Быть обреченным на пребывание именно там, в «мусорной яме» истории, не значит не видеть мно­гое правильно, хотя это никак не меняет положения обреченного.

  • Иран – в чем его сила?

    Иран – в чем его сила?

    Была в иранской революции еще одна черта, о которой мы, впрочем, писали выше,— к отступнику, человеку, пре­давшему свою религию и отвергшему ее нормы, ощущается большая ненависть, чем к чужаку. Чтото — и очень мно­гое! — от этого отношения было в чувствах, испытывавшихся Хомейни к шахской власти, к «этому подлому ре­жиму на мусульманской земле».

    Таким образом, чтобы объяснить, почему в Иране про­изошла революция и почему она приняла такой яростный характер, мало обратить внимание на то, что шахский ре­жим был порочен и жестоко угнетал народные массы. Нужно еще принять во внимание изложенные выше об­стоятельства. Более того, революции происходят не оттого, что какойлибо режим нехорош, или, вернее, не только изза этого. Необходимо еще, чтобы массы поняли: этот ре­жим не имеет права на существование, он есть противо­естественный режим, который далее терпеть нельзя и ко­торый — это обстоятельство тоже очень важно! — можно свергнуть.

    Вместе с тем при всем своеобразии иранской револю­ции ей присущи некоторые фундаментальные, а иногда и частные черты, сближавшие ее с революциями прошлого. Потрясающее сходство с революциями в других странах, в частности в Европе, можно увидеть, например, в самой «механике» иранской революции.

    Так, во всех революциях прошлого, какими бы они ни были по своему характеру, всегда возникали фигуры, ста­равшиеся как бы находиться над полем битвы или даже между враждующими сторонами. При этом, как правило, оказывалось, что, несмотря на свои личные убеждения и принципы, несмотря на глубокое и, быть может, искрен­нее сочувствие массам, эти фигуры — их трудно назвать иначе, как соглашателями,— оказывались последней став­кой гибнущего режима. Не явился исключением в этом смысле и Иран.

  • Ислам – король Ирана

    Ислам – король Ирана

    Многие обстоятельства благоприятствовали тому, что ислам сыграл столь выдающуюся роль в иранской револю­ции. Шиитский ислам издавна был религиозным выраже­нием национальной идентичности, самобытности, единства иранского народа. В исламе содержались и содержатся утопические социальные идеи, ведь, в отличие от христи­анства, ислам «задает» определенное государственное и общественное устройство — естественно, такое его воздей­ствие не может быть эффективным в смысле создания это­го утопического по своему существу строя, но эффектив­ность—это уже другой вопрос (мы говорим об опреде­ленном заряде, который может оказать воздействие на происходящие события). Далее, выдающуюся роль сыгра­ло то, что по установившейся традиции шиитское духовен­ство многие столетия своего существования в Иране всегда сохраняло независимость от государственной власти, а религиозная идеология шиизма несла в себе могучий анти­тиранический заряд. Наконец, нельзя забывать о размы­тости, неопределенности социальных устремлений ислама, который, по существу, ограничивается в этом смысле тем, что ставит задачу создания уже па земле справедливого строя, такого строя, в котором все члены общины жили бы счастливо. Если мы теперь посмотрим на все эти об­стоятельства в их совокупности, то убедимся: шиитский ислам оказался чемто вроде идеальной религиозной идеологии для многоклассового антитиранического, анти­империалистического (античужеземного) движения, каким была иранская революция. Напомним, однако, еще одно обстоятельство, быть может, не менее важное, чем все дру­гие,— высокий уровень набожности иранцев, принадле­жащих к самым широким слоям населения. Это обстоя­тельство, вопервых, содействовало мощным интеграцион­ным процессам — поскольку единство веры благодаря ан­титираническому и антиимпериалистическому характеру революции не разрывалось, не ликвидировалось классовы­ми противоречиями, они не выступили па первый план. И вовторых, фанатичность людей придавала народным выступлениям особую самоотверженность и силу. Это — еще один источник той необыкновенной страстности, кото­рой отличалась иранская революция. Своей страстностью она напоминала религиозные войны прошлого. Вместе с тем, хотя Иран сохранял свой суверенитет и при шахе, иранская революция была и национальноосвободительной войной, выступлением против иноземного господства. Осо­бый накал страстей в иранской революции объяснялся еще и тем, что здесь эти могучие движущие силы — нацио­нальное и религиозное чувства — слились воедино.

  • Прогресс не для Ирана

    Прогресс не для Ирана

    Оказалось, однако, что иранский народ сумел хотя бы на известное время остановить «чудовищный марш про­гресса». Чтобы объяснить, почему это произошло, нужно, разумеется, обратить внимание на следующее: шахский «прогресс» был теснейшим образом связан с устремления­ми — политическими и экономическими — империализма, который является отжившей системой,— уже только по этому выступление против шахского «прогресса» не мог­ло быть названо — по крайней мере однозначно — реакци­онным. Но есть еще одна сторона дела. Шах решил «под­нять Иран на дыбы», не только не предложив идеологии, которая бы соответствовала этой попытке, но и не учтя степени жизненности той религииидеологии, на которую посягал. В прошлом великие прорывы прогресса соверша­лись, если его организаторы выдвигали новую идеологию, способную увлечь людей, или если прежняя идеология уже настолько выродилась, что ее носители стали служить прогрессу, хотя этот последний все больше отталкивал их на второй план. Наконец, такие прорывы совершались и в обстоятельствах, когда ни та, ни другая стороны не обла­дали могучим идеологическим зарядом. Ситуация, сложив­шаяся в Иране, была иной: здесь идеология ислама, не ут­ратившая своей жизненности, обратилась против «прог­ресса», который нес чудовищные лишения народным мас­сам, сплотила эти массы в борьбе против тиранического режима. Встав на защиту жизненных интересов иранско­го народа, идеология ислама и сама как бы обрела новые жизненные силы. В результате произошло нечто необыч­ное, неожиданное, непредвиденное: «прогресс» дал осеч­ку. В Иране произошла антишахская, антиимпериалисти­ческая революция.

  • Капитализм в Иране

    Капитализм в Иране

    Несомненно, шах Мохаммед Реза Пехлеви строил гран­диозные планы, и с точки зрения развития капитализма, подъема производительных сил страны, преодоления ста­рых производственных отношений эти планы, конечно, мо­жно назвать прогрессивными. То обстоятельство, что они несли тяжелейшие страдания народным массам, само по себе не может помешать именовать их так — иначе при­шлось бы, например, признать, что в 30—40х годах прош­лого века в Англии, где быстрыми темпами развивался ка­питализм, не было никакого прогресса, ибо и там страда­ния масс народа были неимоверны. В обществах, разделен­ных на антагонистические классы, исторический процесс протекает так, что, несмотря на все тяжкие муки, претер­певаемые людьми, несмотря на устрашающую цену — чужие человеческие жизни,— которую организаторы прогресса платят Молоху, прогресс все же совершается, и новые формы хозяйствования, новые формы жизни утверждаются на костях миллионов погибших.

    Можно было бы ожидать, что в этом смысле Иран не явится исключением. Власть шаха была очень крепка, он имел могучий и хорошо оплачиваемый репрессивный аппа­рат. За последние 25 лет правления Мохаммеда Реза Пех­леви национальный доход страны увеличился во много раз, хотя возросли пауперизм, общественное политическое не­равенство, разрушились многие отрасли промышленности и сельского хозяйства, возросла зависимость от империа­лизма. Прогресс побеждал повсюду — что могло помешать ему в Иране, если на его стороне была могущественная власть? Во многом такой взгляд на положение в Иране и обусловил практическое отсутствие за пределами страны предположений, что страна стоит на пороге революции, которая за несколько месяцев сметет шахский строй (ра­зумеется, в свержевии режима решающую роль сыграло восстание в феврале 1979 г., но этого восстания, в свою очередь, не произошло бы, если бы революция за предше­ствующие месяцы не приобрела бы гигантский размах).

  • Новая идеология Ирана

    Новая идеология Ирана

    Живая, действенная идеология может быть побеждена, свидетельствует исторический опыт, только иной идеоло­гией, которая не только не была бы дискредитирована, но и обладала бы огромной жизненной силой, превосходящей жизненную силу идеологии прежней. Переход же револю­ционного движения в новый, более высокий этап невозмо­жен до того момента, пока массы не воспримут эту новую идеологию. Как раз такая ситуация сложилась в Иране: идеология ислама не способна подвести массы к новому этапу революции, а иная идеология, способная сразу же заменить исламскую, которая только что своей мощью и жизненностью обеспечила победу, еще не овладела созна­нием масс, совершивших революцию.

    Чем объясняется столь быстрое и неожиданное паде­ние шахского режима? Конечно, не только тем, что шах­ский строй был крайне несправедливым, антинародным, что страной во времена шаха правила банда потерявших всякое подобие совести грабителей, продажных бюрокра­тов и взяточников, эксплуататоров и развратников. Несом­ненно, во многих других эксплуататорских обществах пра­вящие круги отличаются теми же свойствами. Однако революции там не совершаются. Далее, могучий напор революции нельзя в полной мере объяснить и тем, что «ве­ликий скачок», который попытался осуществить шах, меч­тавший превратить свою страну в одну из наиболее могу­щественных индустриально развитых держав, привел к чудовищным диспропорциям в народном хозяйстве, гибе­ли целых отраслей, превратил миллиопы людей в паупе­ров, разрушил сельское хозяйство. Нельзя считать исчер­пывающим объяснением и ссылки на то, что шах, приказы­вая строить промышленные объекты, забывал провести к ним дороги и т. п. и совершал другие столь же вопиющие промахи — такого рода явления имеют место и в других эксплуататорских странах, где революции не произошли. Вместе с тем все это было широко известно политикам, различного рода наблюдателям и ученым, по практически никто не высказывал предположения, что в Иране про­изойдет столь массовая, могучая и победопосная револю­ция. Стало быть, в Иране имел место новый феномен, не­что такое, чего раньше пигде не было. Конечно, иранская революция во многом повторила то, что происходило в антитиранических, демократических революциях в других странах; об этом мы еще будем говорить. Принимая во внимание изложенное, следует признать: этой революцип свойственна такая специфика, которая не давала возможности многим исследователям правильно оценить то, что совершилось. О какой специфике идет речь?

  • США и Иран — отношения

    США и Иран - отношения

    Именно данная позиция была источником его неприми­римости, бескомпромиссности, редкой последовательности, что во мпогом содействовало укреплению того авторитета, которым пользовался в стране Хомейни. Если бы в своих планах он отдал предпочтение интересам какойлибо од­ной социальной группы, то более не сумел бы играть роль великого интегратора. Он не мог, однако, выдвинуть ка­кихто новых и более классово привязанных лозунгов, чем те, которые уже выдвинул, потому, прежде всего, что, как следует из анализа его выступлений, посланий, кпиг, Хо­мейни был глубоко убежден: все проблемы страны будут решены путем ликвидации шахской власти и засилья США — тогда вся нация и вообще все мусульмане будут счастливы. Эта простота, эта примитивная бесхитростность суждений, попятных каждому, и объединили вокруг него десятки миллионов людей из самых различпых социаль­ных слоев, объединили на общей идейной платформе, соз­дали воинствующее и непобедимое единство парода. И мо­жно ли было ожидать, что, когда революция победит, ког­да шахский режим будет сокрушен, Хомейни выдвинет новые, более радикальные цели? Ведь он получил столь массовую поддержку именпо потому, что был таким, ка­ков он есть,— убежденным врагом монархического строя, считающим этот строй порождением дьявола и сделавшим борьбу за его свержение целью своей жизни.

    Если поставить вопрос шире, то было бы безоснова­тельно ожидать, что шиитский ислам в ходе революции проявит лишь свою антитираническую направленность, но не свой консерватизм, присущий ему не в меньшей степепи. Столь же неоправданно было бы предполагать, что могущественное воздействие ислама, которое придавало движению столь яростный и бескомпромиссный характер, вдруг — и притом в короткий срок — ослабнет и исламскую идеологию заменит другая.