Главное, разумеется, не в субъективных аспектах социальной утопии Хомейни, а в ее объективной роли в общественном развитии Ирана. Социальная утопия, отвечающая текущим интересам различных классов и слоев, может, как это нередко случается в национальноосвободительных движепиях, соответствовать и долгосрочным устремлениям какогото одного определенного социального слоя. А. Б. Резников говорит: «Одни выступали за радикальные социальные преобразования, другие, как, например, люди базара, желали реформ… Аятолла Хомейпи стал центральной фигурой революции, ее символом, ее вождем, в частности, и потому, что он оказался приемлемой фигурой и для тех, кто желал глубоких социальных преобразований, и для тех, кто не желал идти дальше свержения шаха» (с. 150). Социальная утопия может быть формой социального действия, соответствующего интересам какойто определенной классовой прослойки (вспомним ленинский подход к идеологии народничества). А. Б. Резников говорит, что Хомейни, будучи «не только человеком революции, но и человеком «порядка», был «отнюдь не против неравного распределения собственности и власти» (с. 151). На других страницах книги автор не без оснований фактически «отсекает» рабочий класс от сил, составивших социальную опору духовенства, поскольку их интересы «расходятся и во многом противоречат ДРУГ другу» (с. 137).