Суммируя наблюдения, отражавшие итоги первых 20–35 лет независимого существования освободившихся государств Азии и Африки, французский политолог М. Дюверже сформулировал в своем предисловии к сборнику «Диктатуры и легитимность» неутешительный вывод относительно того, что эти континенты наряду с Латинской Америкой «ныне оказались пристанищем для господства диктатур. Они не только не ослабили деспотизм традиционных монархий и колониальных режимов, но, напротив, его усилили».
Возможно, такое умозаключение было слишком категорично. Но тезис о нарастании деспотизма, в общем-то адекватно описывал, например, положение вещей в Марокко. Традиционно децентрализованной монархии, где власть короля (ранее – султана), имевшая религиозное освящение, усилилась благодаря тому, что на завершающем этапе национального движения патриотические силы сплотились вокруг Алауитского трона и личности Мухаммеда V (1927–1961), пострадавшего от колониальных властей. (В 1953–1955 годах был отстранен и сослан). Как результат, сакральная фигура низложенного государя обернулась символом марокканской независимости.
Дальнейший ход событий привел к становлению иллюзорной многопартийной системы, выгодной марокканскому «махзену» (госаппарату) и королю, который даже поощрял дробление политических сил на мелкие партии и кланы, опираясь отнюдь не на парламентские институты конституционной монархии, деятельность которых можно было прервать, а на все более разветвленный и мощный репрессивный аппарат.
Не противоречит данный тезис, сформулированный Дюверже, и факту революции в Египте, утратившему после выступления «Свободных офицеров» вместе с монархией –
сервильной по отношению к британскому господству – и конституцию 1923 года, предусматривавшую многопартийный парламент, и британский стиль формирования кабинета на основе парламентского большинства, и те относительные гражданские и социальные свободы, в том числе профсоюзные, которые были предоставлены в свое время вафдистским правительством.
Другое дело, что старый египетский порядок отличался необычайно высокой степенью сращивания с государством национальной буржуазии в целом, и прежде всего – финансово-монополистическо-го капитала (империя банка «Мыср»), который между тем вырос, вопреки европейским закономерностям, на помещичьих деньгах, создавая «сверху» промышленный капитал. А он, в свою очередь, не обладал тем зарядом энергии, что был необходим в условиях модернизации второй половины ХХ века. Нюансы этой проблемы хорошо изучены отечественными экономистами, и к тому же она выходит за хронологические рамки нашего исследования. Остается констатировать, что исторически второй – после эпохи Мухаммеда Али – виток ускоренной модернизации осуществлялся на берегах Нила, как и в других отсталых странах, при определяющей роли государства и волей верховной власти, воздвигнутой над обществом, хотя и правившей от имени народа.
Что касается Гамаля Абдель Насера, основоположника современного египетского режима – и представителя первого, после распада колониальной системы, поколения национальных лидеров Востока, то ему, как никому другому, удалось бонапартистское прочтение идеи народного суверенитета и амплуа правителя-вождя, основанием легитимности которого служит поддержка масс (толпы). Отсюда и перешедшая к его политическим наследникам традиция подмены принципа парламентской демократии практикой плебисцитарной демократии, которая легитимным образом «узаконивает всякое беззаконие», позволяет истреблять оппозицию и расширяет границы исполнительной власти, всецело подчиненной президенту…